40 лет со дня Чернобыльской катастрофы: какую память хранят костанайские ликвидаторы

В ночь на 26 апреля 1986 года на Чернобыльской АЭС произошёл тепловой взрыв на четвертом энергоблоке. Чтобы ликвидировать последствия крупнейшей техногенной катастрофы ХХ века, тысячи людей отправились туда, где невозможна жизнь. Среди ликвидаторов были и костанайцы — те, кто ценой собственного здоровья и судьбы участвовал в борьбе с последствиями аварии.

В Костанае на сегодняшний день осталось всего 76 человек, которые участвовали в ликвидации. По Казахстану ориентировочно около 3,5 тысячи. К сожалению, эта цифра с каждым годом уменьшается. Когда-то было призвано порядка 40 тысяч человек — сейчас осталась в живых лишь десятая часть.

В преддверии юбилейной даты с того страшного события, корреспонденты “НК” побеседовали с ликвидаторами, которые когда-то были отправлены отдавать долг родине – устранять последствия аварии.

Собраться вместе смогли ныне руководитель ОО «Костанайское городское добровольное общество инвалидов» и экс-депутат Владимир Сова, и одни из самых активных участников объединения Анатолий Юрьев, Жанабай Муканов и Александр Гиряев.

МЕСТО ВСТРЕЧИ

Каждый год ликвидаторы собираются 26 апреля у памятника в парке Победы – это уже традиция. Обычно приходят те, кому позволяет здоровье, чтобы почтить память товарищей, которых уже нет.

– Мы общаемся, делимся новостями — у кого что произошло за год, кто проходил лечение в госпитале или отдыхал в санатории. Говорим о жизни, обсуждаем и меры поддержки со стороны государства для чернобыльцев, – говорит Владимир Сова.

В этом году дата особенная — 40-летие аварии. На встрече планируется вручение юбилейных медалей ликвидаторам. Будут приглашены представители акимата и маслихата.

– После официальной части, как обычно, по возможности соберемся в кафе, чтобы продолжить общение и вспомнить наших ребят. Ожидаем около 30–35 человек — это самые активные, те, кто приходит каждый год. К сожалению, многих уже нет с нами. Возраст у нас уже серьёзный: большинству за 60, многим — за 70. Из срочников нас осталось всего четверо. Когда я сам попал туда в 26 лет, многим ребятам было по 35, а сейчас им уже далеко за 70, – объясняет Владимир Владимирович.

Кроме того, многие сейчас направлены на лечение и реабилитацию — в специализированные госпитали в Астане и Алматы, а также в санатории.

ЯБЛОКИ-МУТАНТЫ

В юбилейный год ликвидаторов часто приглашали в школы, вузы, библиотеки, чтобы они могли рассказать о тех событиях, делились воспоминаниями.

– Мы рассказываем о том, что происходило в Чернобыле, делимся своим опытом. Говорим и о том, насколько опасны ядерные угрозы. Сейчас в мире всё чаще звучат разговоры о возможной ядерной войне, и мы объясняем молодёжи, что это не просто страшилка — это реальная опасность, которая может привести к огромным потерям для всего человечества, – объясняет Владимир Сова.

Иногда задают неожиданные вопросы.

– Меня вот на днях спросили: «Вы видели мутантов?». Я всегда объясняют, что никаких мутантов там нет. Разве только сомы, да это порода такая – не мутация – они вырастают до нескольких метров, а если у них среда хорошая и условия, то они и разрастаются. Это в игре «Сталкер» мутанты. А в жизни никаких мутантов не было, – говорит Александр Гиряев.

Но видели они другое.

– Украина — это очень плодородная земля. Фрукты там были необычные для нас: яблоки, груши — крупные, сочные, налитые, почти прозрачные, как «белый налив», когда даже семечки видно. Для нас, ребят из Казахстана, это было в диковинку. Мы ведь были молодые, солдаты — ели всё подряд, не задумываясь. А потом это сказалось на здоровье — у многих сейчас проблемы с желудочно-кишечным трактом, – объясняет мужчина.

Тогда еще молодые ребята из Казахстана просто не понимали, что всё это может быть заражено. И последствия могут всплыть через десятки лет.

– Я, например, до этого служил на Украине, в Крыму, и уже тогда удивлялся обилию фруктов — у нас такого не было. А в Чернобыле этого было ещё больше: яблоки, груши, абрикосы, шелковица. Всё росло вдоль дорог, в садах. Всё это было вкусное — и всё это, как мы теперь понимаем, было заражено, – вспоминает Жанабай Муканов.

СКОЛЬКО ШИТИКОВ?

Срочники находились там дольше остальных — примерно по полтора года.

Тех, кого в быту называли «партизанами», на самом деле отправляли на переподготовку. В советское время это было обычной практикой — людей могли на полгода забирать, например, на сельхозработы. Но в тот раз нас просто отправили туда.

Куда их везут – не говорили. Кто-то думал, что едет строить новый город. Кто-то, на полевые работы. Но оказались все в “зоне отчуждения”.

– Привезли ночью, а уже утром построили и объявили: “вы находитесь в Чернобыле”. Перед этим была медкомиссия, спрашивали, кто не хочет ехать — «шаг вперёд». Но никто не вышел. Тогда было другое время, другой настрой, – вспоминает Александр Петрович.

Работы распределяли ежедневно: утром приходили, давали разнарядку — кто водитель, кто в автобате, кто на стройке. Гиряева опредили в водители, а Муканов занимался стройкой.

– Мы восстанавливали, варили, делали всё, что требовалось после взрыва. Ребята были молодые, многого не осознавали. Ходили, смотрели, нам всё было интересно. Даже ели яблоки — а они, как потом стало ясно, были заражены. Сейчас на таможне продукты с превышением норм не пропускают, а мы тогда ели всё подряд. Без дозиметров ходили, не понимая, где опасно. Подойдёшь с прибором — он может зашкаливать, а мы просто шли. Запах стоял особенный — как будто пережженная солярка, он буквально висел в воздухе, – вспоминает Жанабай Капарович.

Соляркой пахло не с проста. После аварии ей поливали дороги, чтобы не поднималась пыль — ведь она была радиоактивной. Солярка связывала ее, чтобы люди меньше вдыхали.

Жили они в 30-километровой зоне. Работали вахтами: 15 дней — ближе к станции, потом 15 — в части. Сначала никто особо не следил за дозами, а потом начали ограничивать: есть предел — набрал, и тебя уже не пускают в опасную зону.

– Между собой мы даже не говорили «радиация» — называли это «схватить шутики». Каждый понимал: сколько поймал — столько и твое, – вспоминают ликвидаторы.

У «партизан» было немного по-другому. Они были старше, уже состоявшиеся люди. А молодежь – еще многое не понимало, от того и по незнанию оказывалась там, где находиться не стоило. Со временем это, конечно, сказалось на здоровье.

– Тогда мы сами мыли машины — ведро, тряпка, и поехали дальше. Никто толком не понимал, что на этой грязи. А потом заезжаешь на пункт санитарной обработки — приборы зашкаливают, машина «фонит», её уже списывать надо. А мы всё это руками мыли… – вспоминает Гиряев.

Бывало, что сигнал не прекращался — проверяли одного, второго, всех подряд. Однажды выяснилось, что «фонят» рукавицы: пока их не сожгли, прибор не замолкал. Одежду, конечно, старались менять каждый день.

РОБОТЫ ЛОМАЮТСЯ, А ЛЮДИ НЕТ…

Долг тогда еще молодые парни исполняли, но опасности не чувствовали. Хотя подстерегала она их на каждом шагу.

— Не понимали, что такое радиация. Теоретически что-то знали, но на практике — нет. Её же не видно и не слышно. Без дозиметра невозможно понять, насколько опасно место. А у солдат дозиметров практически не было — они были у руководства, да и то не всегда.

Иногда проверяли выборочно: один прибор на 1000 человек, посмотрели — и дальше пошли

– Техника не справлялась. Радиация быстро выводила её из строя, «сжигала» электронику — ни японская, ни немецкая не выдерживала.

В итоге самым надёжным «роботом» оказался человек. Основную работу делали люди: сварщики, строители, водители. Кто-то участвовал в возведении саркофага, как Анатолий Юрьев, кто-то возил бетон, как Александр Гиряев, кто-то выполнял другие задачи. У каждого был свой участок, своя работа.

Но и люди оставляли в Чернобыле свои жизни – кто-то по глупости, кто-то по незнанию.

– Когда мы только приехали, нам говорили: если что-то увидите в Припяти — не трогайте, не поднимайте, не ложитесь где попало. А потом проходит время — и уже расслабляешься: где-то сел отдохнуть, где-то во время обеда прилег, перекусил прямо на месте, – вспоминает Гиряев. – Сначала был внутренний страх, а потом он притуплялся. Привыкали. Помню, как-то приехали на станцию, стоим, ждём офицеров. Один говорит: «Пойдём, посмотрим вокруг». Ему отвечают: «Сиди в машине». Но он всё равно пошёл. Походил немного — и вечером ему стало плохо. Его увезли, но спасти не смогли. Видимо, попал в зону с очень высоким уровнем радиации — там достаточно было нескольких минут.

Таких мест было много. Техника ломалась, оставалась прямо на месте — те же роботы, луноходы, которые пытались использовать. Их сваливали в стороне, ограждали, чтобы люди не подходили, но всё равно кто-то приближался. Людей пытались заменить техникой, но она не выдерживала — радиация выводила её из строя. В итоге всё держалось на людях.

Были и трагические случаи.

– Один из наших решил быстрее уехать домой — нашёл кусок графита с реактора и спрятал под подушку. Тогда нам выдавали “таблетки” и следили за дозой: если человек набирал допустимый уровень, его отправляли домой. Он, видимо, решил «ускорить» процесс. Утром его нашли — он не проснулся. Смотрим, а он весь в крови. Мы тогда не до конца понимали, насколько это опасно. Один маленький кусок графита мог давать огромную дозу — тысячи рентген. А он фактически спал на нём… – рассказывает Анатолий Иванович.

Был и другой случай: трём срочникам предложили деньги — по тем временам огромные — за то, чтобы поднять знамя на трубе.

– Ребята согласились, надеялись быстрее вернуться домой. Но задание оказалось смертельно опасным — до конца его выполнить не смогли. Их срочно увезли, но спасти не всех удалось. Домой они вернулись, но в свинцовых ящиках. И стоило ли оно того? Конечно, нет, – говорит Юрьев.

ЧЕРЕЗ РЕКУ ЗА ВОДКОЙ

Вода в Чернобыле и Припяти была полностью перекрыта – пить ее было нельзя. Всем ликвидатором привозили воду очищенную – минералка “Киевская”. Иногда получалось отхватить и лимонад.

А вот алкоголь они добывали сами, причем не всегда легальными способами.

— Природа там была красивая, действительно очень красивая. Мы даже бывали на стороне Белоруссии — перегоняли оттуда катера. Чернобыль расположен так: вокруг своего рода лагуна, рядом протекает Припять, и вдоль неё стояло много лодок и катеров. Мы находили их и иногда выезжали на воду. Честно говоря, бывало, что ездили и за водкой — тогда считалось, что она «помогает» от радиации. Нас за это гоняла милиция, но догнать было сложно: у них один мотор, у нас — два. Мы уходили в лагуну, прятались там, иногда буквально исчезали у них из-под носа, – вспоминает Юрьев.

Во время работ он познакомился с пожилым профессором. Тот в шутку говорил: «Вам, батенька, здесь водки побольше надо — здоровее будете». Тогда многие в это верили.

– Иногда к нам приезжали артисты — поддержать людей. За пределами 30-километровой зоны была так называемая «зеленая зона», безопасная территория. Там устраивали концерты, выступали известные исполнители. Для нас это были редкие моменты нормальной жизни среди всего происходящего, – говорит Гиряев.

Причем, артисты были именитые: Пугачева, Леонтьев, Кузьмин, Макаревич и Ротару.

НАШЕ ВРЕМЯ

Если в Чернобыле ликвидаторы пробыли недолго, то с последствиями радиации борются до сих пор. Облучение, которому они подверглись 40 лет назад, поразило организм и сильно влияет на то, как мужчины живут сегодня.

Тем не менее, льготы от государства им положены. Но как отметил, Анатолий Юрьев, ежемесячная выплата – компенсация – в Костанайской области является одной из самых низких в Казахстане и составляет 27 тысяч тенге. Для сравнения, в некоторых областях она превышает 100-150 тысяч тенге. А в соседних странах и того выше.

— Что касается наших льгот. В последнее время они действительно стали ощутимее. Несколько лет назад мы начали поднимать вопрос о бесплатном проезде. В итоге три года назад его ввели — сейчас приравненные к участникам войны инвалиды пользуются транспортом бесплатно, – говорит Владимир Владимирович.

К памятным датам — 9 Мая и 26 апреля — выплачивается разовая помощь. Раньше это было около 5 МРП, затем сумму увеличили: сначала до 50 тысяч тенге, позже добавили еще столько же. В итоге в прошлом году выплата составила 100 тысяч тенге.

– В этом году эту сумму сразу выдали единовременно. Кроме того, ежемесячно выплачивается около 5 МРП — на компенсацию коммунальных услуг, – отмечает Сова. То есть говорить о том, что государство совсем не уделяет нам внимания, неправильно — поддержка есть. Конечно, если сравнивать с другими странами, где выплаты могут быть выше, разница заметна. Но в наших условиях помощь всё же оказывается.

При этом есть вопросы, которые остаются нерешенными. Например, возможность более раннего выхода на пенсию для ликвидаторов. У многих серьезные проблемы со здоровьем, но не у всех оформлена инвалидность.

Раньше получить группу инвалидности было проще, но многие от неё отказывались — нужно было работать, содержать семьи.

– Сейчас же оформить её стало значительно сложнее: необходимо проходить длинную процедуру, собирать документы, ехать в специализированные комиссии, в том числе в Семей, чтобы подтвердить связь заболеваний с пребыванием в Чернобыле. Для многих это слишком тяжёлый и длительный процесс, поэтому люди просто ждут пенсионного возраста, –

За примерами далеко ходить не надо. В 90-х годах Александру Гиряеву инвалидность хотели оформить, но давали вторую группу

– А она ведь нерабочая. На пенсию семью не прокормишь, поэтому я отказался. А сейчас уже возможности такой у меня нет. Многие заболевания уже приписывают к возрастным, а ехать на спецкомиссию я не могу – слишком долго и все работу никто не отменял, – говорит он.

РЕАБИЛИТАЦИЯ

Еще одна серая зона – санаторное лечение.

Как отметил Владимир Сова, система работает. Без особых проблем можно получить направление и пройти лечение. Есть специализированные госпитали в Астане и Алматы, действует санаторно-курортное лечение. Да, нужно собрать документы, пройти определённые инстанции, но в целом всё доступно.

– С медицинской помощью тоже серьёзных трудностей нет. Мы обращаемся в свои поликлиники — у нас есть закрепленные терапевты, рассказываем о проблемах, и помощь оказывается. Всё более-менее отлажено, – говорит руководитель ОО.

Но повезет ли с самим санаторием – вероятность как в русской рулетке. Только здесь можно схватить не пулю, а отравление или даже пневмонию во время отдыха.

Некоторым, буквально, не подходит климат южных регионов. В результате чего всплывают новые осложнения у старых болезней.

Такая ситуация произошла с Анатолием Юрьевым, который в 2020 году восстанавливался в санатории в Сарыагаше.

– Отдыхало тогда больше 40 человек, и только 5 не заболели. У меня и отравление было тогда. Так еще и жара очень сильная, днем на улицу не выйти. И сидишь все время под кондиционером, вечером или ночью только выходишь – походить. И что в итоге? Приехал обратно в Костанай в ужасном состоянии, меня чуть ли не лежа с поезда снимали. Потом оказалось, пневмония – 40%. Разве это реабилитация? – спрашивает мужчина.

Самая главная проблема – расстояние. Зачастую тендер на проведение санаторного лечения выигрывают компании из южных регионов. А чтобы туда добраться – нужно выдержать поездку почти в двое суток на поезде.

– Какие у нас поезда вы сами знаете, так еще нам и берут верхние полки. А как я туда со своим здоровьем полезу? – негодует Гиряев.

Кому-то везет больше. К примеру, Жанабай Муканов тоже отдыха в Сарыагаше только в другом году и условия там оказались в разы лучше. А все потому что подрядчик в тот год оказался другим.

Можно съездить на реабилитацию и в Сосновый бор, правда, за свой счет. Здесь и близко, и климат родной, и люди знакомые. После отдыха расходы возместят. Но только по предоставлению уже оплаченных чеков. А такие возможности есть не у всех.

Сходятся ликвидаторы в одном – будь возможность проходить санаторное лечение в близи от области было бы лучше.

Александра ГОЛОВКО, фото Ларисы БОЖКО