Накануне Дня Победы общественный деятель и историк-любитель Гульнара Латыпова рассказала о своем учителе Николае Даниловиче Христиченко.
В мирное время он преподавал историю в костанайской школе №3, и лишь немногие знали, что за плечами этого скромного педагога — боевой путь юного снайпера, чье лицо в 1942 году знал каждый советский ребенок.
— В моем личном архиве сохранились фотографии, на которых есть Николай Данилович. В далеком 1985-1986 учебном году он был в нашем 4 «Д» классным руководителем и учителем истории. Очень нравились его уроки — живые, интересные. На снимке мы — активисты класса в школьном музее ВОВ, который в 1974-1975 годах создал Николай Данилович. Музей посвящен военному пути 223 стрелкового полка 53 стрелковой дивизии, где наш учитель служил, будучи юным. В 1978 году с учениками школы он ездил по местам боев этой дивизии в Украину и Чехословакию, в 1986-м в украинский город Белая Церковь. В музее имелись ценные экспонаты: немецкая каска, оружие военного времени, граната-лимонка, питьевая фляжка, походная чашка для еды и складывающиеся ложка и вилка в одном предмете. И много еще чего, да вот где оно все это теперь? И что показывать детям и внукам, чтобы не повторились ужасы той войны? – вопрошает Гульнара Латыпова.
Дело в том, что в 1966 году учитель истории Ада Яковлевна Карагодина основала музей боевой славы в СШ №4, где собраны исторические материалы знаменитой кустанайской 151-й стрелковой бригады, в свое время присоединенной к легендарной 150-й ордена Кутузова 2 степени Идрицкой стрелковой дивизии. Ее бойцы Алексей Берест, Михаил Егоров и Мелитон Кантария водрузили Знамя Победы над Рейхстагом вместе с кустанайцем, политруком Ильей Сьяновым, который обеспечивал им огнестрельную защиту.
— В средней школе № 4 смогли сохранить музей, а вот в нашей нет, хотя отличались они только тем, что основателями их были разные люди, но неравнодушные к истории, желавшие сохранить память тех героических дней. Информации о самом Николае Даниловиче, к сожалению, тоже сохранилось мало. Где его семья, которая могла бы поведать о нем, – мы тоже не знаем, но героя помним, — заметила Гульнара Латыпова.
Николай Данилович Христиченко ушел из жизни в 1997 году в Кустанае, оставив после себя сотни учеников, которым успел передать главную правду о войне.
Письма усыновленных войной. Спецпроект «Новой газеты».
Письмо Николая Христиченко: Снайпер с обложки «Мурзилки».
«В 1942 году я окончил пятый класс, а через месяц началась война. Папа с первых дней войны уехал на фронт, а мы с мамой были эвакуированы с военным госпиталем в город Барнаул, где мама работала медсестрой. В Барнауле меня определили в шестой класс, но учеба не давалась.
Мои думы были об отце, и мальчишеская фантазия переносила меня на фронт. Уговорив двух ребят из шестого класса, мы твердо решили ехать на фронт — помочь отцам. В течение недели заготавливали сухари и другие продукты, а в один из дней октября 1941 года тронулись в путь.
Двое товарищей по невыясненным причинам отстали от меня, а я, чтобы не искала мама, поехал не в направлении фронта, а в сторону Ташкента.
Мысль была одна — скорее на фронт, и мне удалось зайцем пробраться в вагон поезда, идущего в сторону Москвы. Скоро истощились мои хлебные запасы, и, слезая с верхней полки, я упал и потерял сознание от голода.
Очнувшись, увидел вокруг себя множество солдат (это курсанты Ташкентского пехотного училища ехали на фронт), которые догадались о причине моего обморока и в первую очередь сытно накормили. Конечно, кто я и откуда еду, пришлось отвечать.
Мною заранее была придумана новая биография: мне не 12, а 14 лет. Маму потерял во время эвакуации, где она сейчас, не знаю, а отец, как все, воюет на фронте, и я к нему.
Не знаю, поверили они мне или нет, но мои юношеские доспехи, украшавшие грудь как отличного стрелка, полученные в школьном стрелковом кружке «Юный ворошиловский стрелок», и значок «Готов к труду и обороне» привлекали всеобщее внимание солдат.
Мне устроили экзамен, и я показал свои способности — быстро разобрал и собрал револьвер, и это сыграло в мою пользу.
Я был оставлен в этой бригаде воспитанником. (Сказал, что, если сдадут в милицию, все равно убегу на фронт.) Эшелон выгрузился под Москвой, и командир курсантской бригады оставил меня при себе связным.
Я был на седьмом небе — во-первых, меня одели в красноармейскую форму, во-вторых, дали самое легкое оружие — наган, в-третьих, дали постоянное поручение — быть всегда около комиссара бригады и держать связь с командиром.
Первое боевое крещение я получил под Москвой 5 февраля. Бригада пошла в наступление, на моих глазах был убит комиссар бригады, и, когда побежал доложить командиру о его гибели, меня окриком остановил пулеметчик и приказал: «Тащи скорее ленты к пулемету, они в ящике».
Притащив две коробки, я залег вместе с пулеметчиком, помогая ему вести огонь по противнику. Так я стал 2-й номер пулеметного расчета. Командир пулемета был грузин. Он сказал: «Зови меня Кацо». Тринадцать дней мы воевали с Кацо под Москвой. В одном из незначительных боев наш расчет попал под обстрел артиллерийского минометного огня. Кацо был ранен, а я контужен, и мы вместе попали в Московский военный госпиталь при Тимирязевке. Подлечившись, я был направлен с первой маршевой ротой в 53-ю стрелковую дивизию. Разговор с командиром 223-го стрелкового полка был краток — на контрольной стрельбе я выбил из боевой винтовки 47 очков из 50 возможных и был направлен на дивизионные месячные курсы снайперов, которые успешно закончил.
Хорошо запомнился мой первый снайперский выстрел — я промазал, и командир снайперской группы, старший сержант Хохлов зло заметил: «Ты шляпа» — и показал, как «снять противника одним выстрелом». На второй день мне повезло.
Находясь в засаде, Хохлов сказал: «Следи за ориентиром № 2». Когда в ориентире появился противник, прошептал: «Подожди, не обнаруживай себя — пусть думают, что за ними нет наблюдения». А когда противник смело возвращался обратно, попав в ориентир, был убит моим выстрелом. Это была моя первая удача — первая боевая победа.
Я открыл личный счет уничтоженным фашистам, с благодарностью смотрел в лицо старшего сержанта, сердце в груди прыгало от счастья, в ушах стучало, хотелось петь, кричать ура, но закон снайпера гласил: «Немедленно смени позицию».
Так я стал снайпером. Помню, выполняя боевое приказание командира (донесение комбату о времени начала атаки), на обратном пути, проползая простреливаемое противником пространство, я заметил, как метров за 150 от меня перемещается какой-то «пенек». Глаз снайпера определил, что это замаскированный снайпер противника. Взяв его на мушку, выстрелил и был уверен, что фашист убит, но в тот же момент я почувствовал толчок в правое плечо, мне показалось, что это отдача от моей винтовки.
Но теплая кровь, появившаяся на гимнастерке, говорила о том, что я ранен. Только ночью меня подобрали санитары и отправили в госпиталь около города Малый Ярославец, где пробыл до мая 1942 года, а после выздоровления вернулся в свой полк.
Товарищи радостно встретили своего «сынка», так звали меня старшие по возрасту в 2–3 раза.
После решения командира старшего сержанта Хохлова меня назначили командиром этой группы.
К этому времени на боевом счету нашей группы насчитывалось 423 уничтоженных фашиста, а на моем счету 47. Летом 1942 года меня вызвали в штаб дивизии и в торжественной обстановке вручили медаль «За отвагу». Это была первая медаль, полученная в нашем полку. Я даже сейчас помню ее номер — 40252.
Для меня было неожиданностью, когда в июле 1942 года вызвали в штаб полка и познакомили с известным в то время художником Щербаковым, который по рекомендации командира дивизии нарисовал с меня портрет, и он был опубликован в журнале «Мурзилка» № 8-9 за август-сентябрь 1942 года. Я об этом узнал значительно позднее.
Как ни странно, но в трудные минуты боя я иногда вспоминал свою маму — меня мучила совесть, почему я ничего не пишу ей.
Я догадывался, что она страдает, ищет своего пропавшего сына, но мысль, что мама немедленно потребует возвращения несовершеннолетнего дитя с фронта, удерживала. Портрет, появившийся в журнале «Мурзилка», сделал свое дело.
Сотрудники военного госпиталя, где работала мама, как-то показали ей журнал: «А это же твой Коля, которого ты оплакиваешь, воюет снайпером».
Вы представляете чувство матери, которая считала меня без вести пропавшим, увидеть родного сына в пилотке, со снайперской винтовкой и медалью «За отвагу» на груди. Обложку журнала «Мурзилка» мама хранит и сейчас как реликвию и при случае рассказывает, как она нашла своего сына. Мама, конечно, сразу обратилась к всесоюзному старосте М.И. Калинину с просьбой вернуть несовершеннолетнего сына домой (мне было в то время 12,5 лет).
В одном из наступательных боев в 1943 году я получил третье боевое ранение в локоть левой руки и был отправлен в армейский госпиталь. Командование госпиталя, очевидно, щадя мой возраст и зная о письме из приемной Калинина, отправило меня на излечение в военный госпиталь, где работала моя мама.
Встреча была потрясающей. Мама не видела меня 2,5 года — я из маленького тщедушного мальчика, ученика 6 класса, превратился в бойца Советской армии».
Подготовила
Полина ЦИММЕР,
фото Гульнары ЛАТЫПОВОЙ
