Костанайский педиатр Андрей Гуцак о бесполезном лечении, прививках и главных ошибках родителей

ЗДРАВООХРАНЕНИЕ, ИНТЕРВЬЮ
25 июля, 2026

Почему опыт не всегда означает правильное лечение, зачем врачу постоянно сомневаться в себе, откуда берутся мифы о вакцинации и почему иногда лучшая помощь ребенку — это просто не мешать ему выздоравливать?

Мы поговорили с Андреем Владимировичем Гуцаком о том, как он пришел в профессию, почему выбрал работу с детьми и что сегодня считает главной проблемой современной медицины.

«Я БЫ ЕЩЕ РАЗ ПОСТУПИЛ В МЕДИЦИНСКИЙ»

— Андрей Владимирович, почему вы решили стать врачом?

— Ещё в детстве решил, что буду доктором. Уже в пятом классе рассматривал как свою будущую профессию только медицину, других идей не было. Родители переживали, что учиться долго и сложно, пытались даже отговорить. Но это не повлияло на изначальное желание стать врачом. А когда я уже подал документы и поступил в медвуз, стали активно меня поддерживать и помогать. За что я им благодарен. После школы поступил в Астанинский медицинский университет. У нас были сильнейшие преподаватели — доктора наук, известные специалисты. Если честно, я бы еще раз поступил в медицинский и снова отучился 7 лет.

— Как вы поняли, что хотите работать с детьми?

— Это очень интересный момент (улыбается). Я был на практике в Костанае на третьем курсе, и мне просто надо было выбрать любую больницу поближе к моему дому. Ею оказалась детская областная больница. Я попал в хирургическое отделение и впервые увидел, каково работать с детьми. Они самое чистое и светлое, что есть. У детей глаза горят, когда они выздоравливают. Взрослый выздоровел — получил справку и ушел. А ребенок радуется, когда ему становится лучше, бежит к врачу, улыбается. Если ты умеешь коммуницировать с детьми, а это важно, они бегут к тебе, обнимают, говорят «спасибо, дядя доктор». Он отвечает искренней благодарностью. И от этого ты заряжаешься, это не дает выгореть.

Дети — как чистый лист. Они открытые, добрые. Тогда я и решил, что пойду в педиатрию.

СПОРЬ И СОМНЕВАЙСЯ

— Как началось ваше становление как врача?

— Я пришел работать в поликлинику №4 и быстро понял: из университета мы выходим практически стерильными. Мы знаем, как лечить, имеем базу, но на практике не умеем этого делать. К сожалению, в нашей медицине молодых специалистов вверяют опытным, говорят сидеть с ним неделю и потом работать так же.

Я записывал все назначения в блокнот, повторял за наставником, а через несколько месяцев начал сомневаться. Почему именно этот препарат? Почему не другой? Кто решил, что нужно делать именно так? Тогда я начал изучать клинические протоколы, потом — научную литературу. И понял, что уже успел совершить много ошибок. С этого и начался мой путь в доказательную медицину — основанную на научной исследовательской информации. Проблема в том, что программа университетов не всегда успевает за наукой. То, чему учили несколько лет назад, иногда уже опровергнуто новыми исследованиями. Если врач всегда сомневается в себе, всегда идет навстречу науке, всегда думает, что он где-то может допустить ошибку, не уверен в себе на все 100 %, то это хороший врач. Происходит самая большая беда, когда специалист считает, что он уже все знает, ссылаясь на свой опыт в 15-20 лет.

— Встречали коллег, которые уверены в себе на все сто процентов?

— Сталкиваюсь с этим регулярно, к сожалению. Опытная медицина часто допускает банальные ошибки, а страдает потом пациент. Это и гипердиагностика, и неправильные препараты, и ненужное лечение, и неверные диагнозы. В итоге родители получают кучу стрессов, тревог и лишних расходов. Очень часто достаточно было просто сказать одно слово: «Это норма». Но вместо этого ребенка отправляют на множество анализов, ставят диагнозы, назначают лечение. Бывает, ко мне приходят пациенты уже после трех, пяти, шести специалистов. Родители показывают стопку анализов и говорят: «У нас столько всего нашли». А я объясняю с научной точки зрения, почему у ребенка все в пределах нормы.

— Можете привести пример?

— Например, мочекислый инфаркт почки. Звучит страшно, правда? Мама открывает подгузник грудничка и видит кирпично-красное пятно. Думает, что это кровь, идет к врачу. Тот говорит: «Инфекция, сдавайте анализы». Мочу собирают не совсем стерильно, в анализе появляются повышенные лейкоциты, и врач делает вывод: инфекция мочевыводящих путей, возможно, пиелонефрит. Назначают антибиотики. Через неделю ситуация повторяется. Меняют антибиотик. Потом снова то же самое. В итоге родители приходят за вторым мнением. А я объясняю, что это нормальное временное состояние новорожденных — мочекислый инфаркт почки. Оно не требует лечения, только наблюдения. Это саморазрешающийся процесс. Нужно просто жить и радоваться, что ребенок здоров. И таких состояний очень много. Возьмем те же колики. Ребенку назначают ноотропы, какие-то препараты, неврологи что-то расписывают. Но колики — это про понять, принять и пережить. Колика — это вообще не про живот. Многие думают, что у ребенка что-то болит в кишечнике, поэтому начинают давать эспумизан, боботик, пробиотики, укропную воду. На самом деле это этапность работы нервной системы: ребенок в одно и то же время начинает сильно плакать, его невозможно успокоить, а потом по щелчку все проходит. Я объясняю родителям: ребенок впервые живет эту жизнь, дайте ему время адаптироваться. Обычно это проходит к двум-трем месяцам, иногда — к четырем. Можно попробовать облегчить состояние легкими укачиваниями, купанием, сделать в комнате прохладнее, погладить животик. Это действительно может помочь. Но важно понимать: есть еще газики и вздутие — это отдельные процессы, их часто путают с коликами. Таких ситуаций в педиатрии очень много. Вообще врачу важно постоянно задавать себе вопросы. Когда я ставлю диагноз, я спорю не с пациентом — я спорю сам с собой. Доказываю самому себе, что выставляю правильный диагноз. У нас небольшой город, где есть специалисты с громкими именами и большим стажем, но работающие не по научной медицине, а по сложившемуся за годы опыту. Это большая проблема.

АНТИПРИВИВОЧНИКИ — ЗЛО

— Дети сейчас болеют так же, как, например, 20 лет назад? Или все изменилось?

— С заболеваниями сейчас все очень нестандартно. Когда мы были детьми, все было относительно просто: сезонный грипп, какая-то вирусная инфекция две-три недели, и все. Сегодня за один месяц я могу встретить энтеровирусную инфекцию, ветрянку, бактериальные инфекции. И все это одновременно в одном небольшом городе. Дети действительно стали болеть иначе. Мне кажется, раньше они были более крепкими. Мы целыми днями проводили время на улице, а сейчас родители сильно ограничивают детей в контакте с окружающим миром. Доходит до того, что соску моют после каждого падения на пол. Гигиена, безусловно, нужна, но чрезмерная стерильность тоже вредна. Из-за гиперопеки дети становятся менее адаптированными. И эта гиперопека идет рядом с другой большой проблемой — отношением к вакцинации. После ковида многие в Казахстане почему-то решили, что плановые прививки, которые детям ставили десятилетиями, больше не нужны. В результате мы снова получили заболевания, которые раньше встречались значительно реже. Коклюш стал практически обычным диагнозом. Корь вообще превратилась в сезонную инфекцию. Если раньше вспышки были раз в пять-семь лет, то сейчас они происходят почти ежегодно.

Самое страшное, что это вакциноуправляемые инфекции, то есть лечения против них не существует. Мы можем только наблюдать за ребенком, поддерживать его состояние и надеяться, что организм справится. Сейчас в мире снова начали регистрировать случаи дифтерии. Это вообще нонсенс. Проснулось заболевание, которое раньше уносило жизни миллионов детей. Оно может полностью перекрыть дыхательные пути и привести к удушью. Именно поэтому когда-то и была создана вакцина.

Даже коклюш для детей до года может быть смертельно опасным. А сегодня непривитых детей очень много. Помню, еще в университете, в 2013–2014 годах, преподаватели говорили нам: «Коклюш — почти книжная болезнь, вы его, скорее всего, никогда не увидите». А в 2023 году я специально вел подсчет и только у себя подтвердил больше 150 случаев коклюша. Это ужасающие цифры.

— Были ли в вашей практике летальные случаи? Или самые тяжелые последствия?

— К счастью, нет. Но сам коклюш протекает очень тяжело.

Сначала все выглядит как обычная ОРВИ. Потом болезнь показывает себя во всей красе и может длиться два-три месяца. Ребенок кашляет до рвоты, до посинения, до лопнувших капилляров в глазах. И самое страшное — практически ничего не помогает, лекарства нет. Коклюш даже называют «стодневным кашлем». Самая большая опасность — для детей первого года жизни. Их дыхательная система еще не совсем сформирована, и во время приступа кашля ребенок может просто задохнуться.

— Приходилось ли вам убеждать родителей в необходимости вакцинации?

— Да, ко мне регулярно приходят родители, которые боятся прививать ребенка. Они начитались в социальных сетях или услышали от знакомых, что вакцина вызывает аутизм, откат в развитии и другие тяжелые последствия. Я всегда объясняю, что аутизм — это генетический процесс, который формируется еще внутриутробно. Если он заложен, все равно проявится. Для этого нужен лишь триггер. Им может стать вирусная инфекция, переезд, стресс, отлучение от груди, травма — что угодно. Вакцина здесь не является причиной. А если генетической предрасположенности нет, то хоть пятьсот прививок поставьте — аутизм не появится. К сожалению, медицина пока не умеет заранее определить, заложено это у конкретного ребенка или нет. Но пребывать в постоянном страхе тоже нельзя. Это все равно что бояться выходить из дома, потому что на голову может упасть кирпич. Теоретически может. Но мы же не перестаем жить из-за этого. Если у ребенка действительно есть генетическая особенность, прививки ее не создадут и не отменят. А отказавшись от вакцинации, родители просто получают ребенка с теми же рисками, но еще и без защиты от опасных инфекций.

Еще одна проблема — мифы о вакцинации иногда распространяют сами врачи. Родителям говорят: «У вас была желтуха — прививки нельзя», «Была гипоксия в родах — нельзя прививаться». Но современные бесклеточные вакцины значительно безопаснее тех, что использовались раньше. Более того, дети, которые родились с какими-либо проблемами, наоборот, должны быть защищены в первую очередь. Им тяжелее переносить инфекции. Мне кажется, мы начали забывать, что прививка — это прежде всего защита. Многие воспринимают вакцинацию как тяжелую болезнь. Перед прививкой готовы сдавать десятки анализов, хотя в большинстве случаев этого не требуется. Нужно лишь убедиться, что ребенок здоров и у него нет острого инфекционного заболевания. Поэтому приходится много разговаривать. Для меня важно, чтобы мама ушла с приема с пониманием того, что происходит со здоровьем ее ребенка. Я всегда стараюсь, чтобы родители смотрели на ребенка через призму медицины, а не Instagram или TikTok.

— Были ли родители, которых вам действительно удалось убедить сделать ребенку прививки?

— Очень много. Правда, очень много. Ко мне приходили родители со стойким убеждением, что они никогда в жизни не будут прививать своего ребенка. Но после приема, который иногда длился больше часа, они начинали задумываться. Потом писали: «Сегодня идем на первую прививку», «Мы уже поставили, что теперь делать?», «Можно гулять?», «Можно купаться?» А рекомендации после вакцинации на самом деле очень простые. Можно гулять, можно идти в бассейн, можно мочить место укола. Сняли ватку, и живете обычной жизнью. Мы ориентируемся только на самочувствие ребенка. Если он активный, никаких ограничений нет. Если чувствует себя хуже, можно дать ибупрофен или парацетамол, чтобы облегчить состояние. И дальше просто жить. Мне кажется, если в современном мире есть возможность не болеть опасными инфекциями, этой возможностью нужно пользоваться. Для этого медицина и развивается. Вакцины созданы, чтобы предотвращать тяжелые последствия заболеваний. Зачем сознательно создавать ребенку дополнительные риски?

Часто родители говорят мне: «Нам раньше никто так подробно ничего не объяснял». В поликлинике их просто спрашивали: «Будете прививаться?» Если родители сомневались, им сразу протягивали отказ. Я никого не осуждаю. Я сам пять лет проработал в поликлинике и считаю, что там работают настоящие герои. Когда ты принимаешь по 40–70 детей в день, а иногда и по 80, не выгореть практически невозможно. Из-за этого врачам иногда проще не убеждать, не объяснять, а просто принять отказ и идти дальше. Их тоже можно понять. Но виноваты в этом не дети. Если врач понимает, что полностью выгорел и больше не хочет заниматься медициной, наверное, честнее сменить профессию. Потому что педиатрию, да и медицину вообще, нужно любить. Если любви к профессии нет, ничего хорошего не получится.

— Почему, на ваш взгляд, люди так легко верят антинаучным мифам?

— Потому что человеку, который не связан с медициной и не понимает, как это все работает, проще поверить в простое объяснение. Ему говорят: «Прививки вызывают осложнения», «Таблетки пить плохо, лучше сами переболейте». Но в итоге страдает ребенок. Сегодня у нас есть огромное количество возможностей облегчить течение болезни, ускорить выздоровление и при этом не навредить. Например, некоторые считают, что температуру сбивать нельзя — организм должен бороться сам. На практике получается иначе. Ребенок плохо себя чувствует, перестает пить, развивается обезвоживание, и в итоге он оказывается в стационаре. А ведь иногда достаточно было один раз дать жаропонижающее, чтобы он почувствовал себя лучше, начал пить жидкость и спокойно выздоровел дома.

Такие мифы чаще всего распространяются из уст в уста или через социальные сети людьми, которые к медицине вообще не имеют отношения. Иногда их распространяют те, кто представляется врачами, но, наверное, имеют психические отклонения, раз несут вред в массы. После ковида идеи антиваксеров получили вторую жизнь. К ним добавилось отрицание лечения вообще, и, к сожалению, многие это поддержали. Почему?

Потому что человеку всегда проще поверить в чудо-ответ и чудо-таблетку, чем разбираться в научной информации. Наука скучная и тяжелая, а когда тебе одним предложением называют виновника всех бед, в это гораздо легче поверить. Это человеческая сущность.

КАК ЛЕЧИТЬ ДЕТЕЙ?

— Многие родители считают, что ребенка нужно обязательно лечить большим количеством лекарств. Что вы об этом думаете?

— Наш преподаватель Рафаил Иосифович Розенсон всегда говорил: «Не мешайте детям выздоравливать». В начале болезни лечение чаще всего — это просто помощь организму: облегчить самочувствие, обеспечить достаточное питье, контролировать температуру. В большинстве случаев этого достаточно, и ребенок выздоровеет сам. Главное — не залечивать. А медицина 90-х учила совсем другому: чихнул — сразу спрей в горло, капли в нос, таблетки для рассасывания, сироп от кашля, противовирусные, препараты «для иммунитета», гомеопатия… В итоге ребенок получает пять-шесть лекарств, хотя зачастую ему достаточно просто пить воду и промывать нос.

— То есть это больше нужно для спокойствия родителей?

— Отчасти да. Ну и фармкомпании богатеют (смеется). Есть еще одна причина: старшее поколение привыкло, что нас именно так лечили, и теперь передает этот опыт молодым родителям.

Очень типичная ситуация. Бабушка спрашивает: «Чем лечишь?» Мама отвечает: «Даю больше пить, промываю нос, сбиваю температуру, если ребенку плохо, проветриваю комнату».

Бабушка в ужасе: «Закрой окно! Надень носки! Где сироп от кашля? Где спрей в горло? Где таблетки? Срочно вызывай врача, пусть назначит лечение». Мама выслушивает советы, соглашается, а потом приходит ко мне и спрашивает: «Доктор, правда, этого ничего не нужно?» Я осматриваю ребенка и говорю: «У вас обычная вирусная инфекция. Продолжайте пить воду, промывать нос, следите за самочувствием. Через несколько дней все пройдет». Через день-два ребенок уже бегает по дому, выходит гулять, а бабушка уверена: «Вот видишь, лекарства помогли». Хотя их никто так и не давал.

— Это частая история в вашей практике?

— Постоянно. Прям нон-стоп. Я объясняю бабушкам, что медицина изменилась. Если у ребенка обычная вирусная инфекция, его иммунитет прекрасно справляется сам. Нужно обеспечить питье, при необходимости сбить температуру, гулять, если позволяет самочувствие. Можно мыться, можно проветривать комнату, можно включать кондиционер, если жарко. А если вдруг какое-то осложнение произойдет, которое не связано с нашими действиями, а связано непосредственно с самим организмом, тут мы должны его продиагностировать и уже лечить препаратами. Иногда бабушки потом сами приходят и говорят: «Правда, ему не нужны были сиропы? Он так быстро выздоровел». Я отвечаю: «Да».

И самое приятное, когда у родителей исчезает тревога. Они понимают, что ребенок способен выздороветь без огромного списка препаратов. Вообще добиться спокойствия и доверия пациента — уже половина лечения. Если пациент доверяет врачу, лечить становится гораздо проще.